В 2002 году в петербургском общежитии Миша держал паспорт, медицинскую справку, четыре небрежно слипшиеся фотографии и два бланка. В верхнем бланке — заявлении на заселение — он уже вписал алматинский адрес. Айжан сняла заполненное заявление, вытащила из-под него пустой лист, перевернула лицевой стороной вверх и положила сверху.
— Сначала этот. Без него комнату не дадут.
В коридоре стояли чемоданы, клеёнчатые сумки и свёрнутые матрасы. У двери очередь загибалась к лестнице.
— Откуда знаешь? — спросил он.
— Меня уже один раз комендант выгнала.
Айжан поставила свой чемодан на ребро и показала строку для номера направления. Миша переписал цифры. Когда очередь двинулась, выдвижная ручка чемодана застряла на половине длины; Миша подхватил его за боковую. Айжан взяла его свёрнутый матрас. До поворота очереди у лестницы они дошли, успев назвать друг другу только имена.
Через неделю они уже ждали друг друга у проходной. Если Миша задерживался в читальном зале, Айжан держала для него место в последнем вагоне метро; если она не успевала в столовую, он покупал две булочки и одну оставлял в бумажном пакете. В ноябре у Айжан треснула крышка термоса. Они по очереди пили из его кружки, вытирая край большим пальцем.
Однажды после пересадки Айжан заснула, упершись виском в его плечо. Миша проехал свою остановку. На конечной она проснулась, посмотрела на табличку над дверью и спросила:
— Тебе же раньше выходить?
— Я никуда не спешу.
Айжан поправила шарф и ничего не сказала.
Однажды она сняла с доски возле студенческой столовой объявление о литературном вечере. На половине листа стояли названия журналов и фамилии поэтов, ниже — двор, подъезд и код. Айжан сложила лист вчетверо и вечером ждала Мишу у проходной.
— Сходим? Тут вроде газету делают.
На лестничном пролёте нужного дома лежала пачка бумаги, перетянутая шпагатом. Дверь квартиры открыл их сокурсник, высокий парень в растянутом свитере.
— Бумагу захватите, — сказал он. — Паша опять в парадной бросил.
Айжан взялась за один конец пачки, Миша — за другой. В прихожей парень освободил им место среди ботинок и крикнул в комнату:
— Паша, казахи пришли.
Павел вышел с кухонным полотенцем на плече, принял пачку и поставил её к стене.
— Отлично. Чай будете? Есть гречка, только холодная.
На кухне он разогрел сковороду, отрезал хлеб и отдал Мише единственную вилку. Сам ел ложкой. Айжан сидела на подоконнике с кружкой, поджав одну ногу. После гречки Павел поставил на стол бутылку. Кто-то принёс из комнаты гитару; стихи читали, перебивая друг друга. Когда развели мосты, Павел достал из шкафа два шерстяных одеяла и уступил им комнату, а сам лёг на кухне.
Через несколько дней компания спустилась в полуподвальный бар на углу. Айжан шла рядом с Мишей, держась за перила. Внизу они заняли места у стойки. Паша снял куртку, парень в жилетке подвинул пепельницу. Айжан встала с краю, рядом с Мишей, положив ладони на столешницу.
Женщина за стойкой вытирала полотенцем стакан. Она кивнула Павлу, оглядела знакомые лица и остановила взгляд на Айжан. Барменша не поздоровалась. Она повернулась спиной, поставила чистый стакан на верхнюю полку и через узкое зеркало между бутылками продолжила смотреть на Айжан, натирая следующее стекло.
Павел достал из кармана бумажник и положил на стойку две смятые купюры.
— Алён, привет, как дела в городе? — спросил парень в жилетке.
Барменша поставила стакан в ряд и взяла следующий.
— Нормально, — ответила она в зеркало. — Черноты только много стало.
Она опустила полотенце в раковину. Парень в жилетке убрал руку от пепельницы. Айжан стояла прямо, глядя на полки с бутылками. Пальцы Айжан сжали край стойки.
— Ты это про погоду? — спросил Паша.
— Нет, — ответила Алёна, не отрывая взгляда от Айжан. — Про чурок.
— Она с нами, — сказал Паша Алёне. — Не обращай внимания, это она не про тебя. — добавил он, обращаясь к Айжан.
Барменша отвернулась от зеркала, взяла с полки чистый стакан и потянула рычаг пивного крана до упора. Она наполнила стакан пеной до самого края и поставила перед Айжан.
Айжан оставила стакан на стойке, развернулась, прошла мимо Миши к ступеням и поднялась на улицу. Тяжёлая дверь за ней хлопнула.
Миша провёл пальцем по мокрому следу на столешнице, посмотрел на нетронутый стакан, полный пены, и пошёл следом наверх.
Павел достал из кармана ещё несколько купюр, прибавил их к первым деньгам и подвинул барменше. Остальные переглянулись, разобрали куртки и нестройно вышли на лестницу. Вечер они перенесли в пельменную на соседней улице.
После этого Миша стал приходить по средам. Он сверял даты в заметках, правил фамилии авторов и однажды нашёл пропущенную страницу в машинописной копии. Айжан помогала подписывать пачки для книжных лотков. Иногда они уходили вместе. Иногда Миша оставался, потому что Паша приносил ещё один текст.
Хозяина квартиры все звали Лебедем. Только однажды, когда он поднял трубку в коридоре, Миша услышал:
— Георгий Лебедев слушает.
Лебедь вернулся в комнату, сел на подлокотник и продолжил спор с той же фразы, на которой остановился.
Перед собраниями он снимал с полки небольшую фотографию в деревянной рамке и ставил её лицом к стене. На обороте синей пастой было написано: В. Д. Лебедев. Первый зампред Госплана. Миша увидел надпись, когда Лебедь попросил передать рамку через стол.
— Это кто? — спросил Миша.
— Дед. Хозяйственник был.
Лебедь поставил фотографию за ряд книг. Потом вынул из письменного стакана потёртую авторучку и расписался в листе дежурств: Лебедь.
— Тоже дедова, — сказал он, заметив взгляд Миши. — До сих пор пишет.
В тот вечер на столе лежала карта с границами союзных республик. Парень в кожаной жилетке водил карандашом вдоль северной части Казахстана и говорил, что границы нарезали канцелярским ножом, а русские города оставили за чертой случайно. Айжан перестала складывать газеты.
— Какие русские города? — спросила она.
Парень произнёс два названия. Айжан поправила дату основания первого и сказала, что во втором русские никогда не составляли всего населения. Он постучал карандашом по карте.
— Мы не про тебя. Не заводись.
— А про кого?
Павел принёс с кухни чайник и поставил его на сложенную газету.
— Давайте без личного, — сказал он. — Мы про историческую рамку.
Парень в жилетке повернулся к Мише.
— Казах, ты же понимаешь, о чём речь?
Миша посмотрел на карандашный след поверх границы. Северные области отличались друг от друга, города тоже. Если начать с переселений, эвакуации и заводов, получится точнее.
— Там всё сложнее, — сказал он. — Население менялось. И города разные.
— Вот, — сказал парень и снова наклонился над картой. — Казах понимает.
Лебедь подвинул Мише лист с выписанными цитатами.
— Проверь тогда цифры по переписи. Чтобы без ерунды.
Айжан застегнула тетрадь, убрала её в сумку и надела пальто. В листе развозки она зачеркнула свою фамилию, сняла со связки свой ключ и положила его поверх строки. Газеты, которые она складывала, остались на столе неровной пачкой.
— Ты идёшь? — спросила она.
Миша взял лист у Лебедя. До последнего метро оставалось достаточно времени, если быстро сверить две таблицы. Павел уже освободил ему место возле лампы.
— Я помогу Паше.
Айжан поправила ремень сумки.
— Понятно.
Она вышла в прихожую. Входная дверь закрылась.
Миша раскрыл справочник. В первой таблице стояли данные одной переписи, в вырезке — другой. Он провёл линейкой под строкой и начал переносить числа на поля.
Через полчаса Павел собрал кружки. Парень в жилетке свернул карту, Лебедь унёс лист дежурств. Миша дописал источник под последней цифрой и закрыл справочник.
Лебедь достал из-за книг деревянную рамку, протёр стекло рукавом и вернул фотографию на полку. Потёртую ручку он поставил в стакан рядом.
— Свет в коридоре выключишь? — спросил Павел.
Миша надел пальто и щёлкнул выключателем.
В начале 2004 года Миша открыл на экране компьютера редакции файл pismo_sokr_3.pdf — электронную копию открытого письма молодой алматинки, публиковавшейся в национал-демократических изданиях. На отсканированных листах вдоль правого поля стояли пометки красным стержнем. В другом окне Миша набирал текст в ворде: уточнял дату первой публикации на nomad.su, сверял написание имён и географических названий и исправлял опечатки. В отдельном файле он подготовил короткое вступление к публикации. Автору отправили только размеченный файл pismo_sokr_3.pdf; Мишино вступление оставалось в отдельном файле. В середине третьей страницы красная рамка выделяла ключевой авторский абзац, посвященный культурному присутствию и границам языкового наследия.
В коридоре заскрипела половица, и Павел опустил на угол стола распечатку электронного письма.
В письме посредник пересылал прямой и короткий ответ автора на отправленный размеченный файл: «Эту редакцию можно. Абзац от „Общий язык…“ оставить полностью. Имя и ссылку на пост не менять».
Миша вписал дату ответа в начало набранного файла, ещё раз сверил текст со сканом и вложил распечатку письма в папку документов текущего номера. Он позвал верстальщика, указал ему на папку, уступил компьютер и вернулся к проверке библиографических карточек.
Через четыре дня верстальщик распечатал на лазерном принтере первые оттиски финальной полосы. Бумага сохраняла тепло печатного барабана. Миша развернул полосу на столе, прижал верхний край линейкой и начал сверку, двигая линейку вниз от строки к строке.
Во второй колонке третьей полосы линейка остановилась на связующей фразе. Защищённый авторский фрагмент отсутствовал. В согласованном файле строки до красной рамки и после неё были обращены к казахстанской администрации, а внутри рамки тема менялась на Россию, общий язык и культурную бедность казахского языка. Теперь строки до рамки и после неё соединял этот новый абзац.
Он передвинул линейку к верхнему полю. Спокойное авторское название «Открытое письмо о языке и памяти» было заменено на заголовок «Казахский выбор: кто владеет языком?». Имя автора из блока под заголовком убрали. Её письмо состыковали с Мишиным вступлением. Под обоими текстами поставили одну строку:
Вступление, подготовка текста и сверка источников — Казах.
Миша взял красную ручку и написал на поле распечатки: вернуть согласованный абзац. Затем он прошёл на кухню и положил лист перед Павлом. Павел проверял свежий спуск полос и правил карандашом смету рассылки.
Миша опустил палец на связующую фразу во второй колонке.
— В размеченной редакции здесь стоял абзац от «Общий язык…». Автор давала согласие только с ним. Заголовок заменили, имя убрали.
Павел отложил карандаш, посмотрел на указанную строку и сдвинул распечатку полосы к краю стола.
— Это не твой спор, — сказал Павел.
Он вернулся к своей смете.
Миша взял распечатку и вернулся к верстальному компьютеру. На экране оставалась открытой та же полоса: вступление, новый заголовок и начало письма. Курсор мигал на служебной строке. На столе рядом с клавиатурой лежали городской телефон и блокнот с адресом посредника. Он передвинул мышь, перевёл курсор к меню экспорта, подтвердил макет с внесёнными правками и записал итоговый архив на CD-R для типографии.
Через неделю к подъезду подъехала машина из типографии. Курьер занёс в прихожую пять пачек тиража, перетянутых скотчем. Миша поддел ленту канцелярским ножом, разрезал бумажную обёрку и вынул первый экземпляр газеты.
На третьей странице под новым заголовком и текстом вступления на месте подзаголовка стояла отпечатанная мелким шрифтом подпись кличкой Миши: Казах.
В прихожей Павел и парень в кожаной жилетке вскрывали остальные пачки, раскладывая газеты по стопкам. Парень в жилетке просмотрел третью полосу, ткнул пальцем в нижнюю строчку и сказал Павлу:
— Смотри, Казах подписа. Значит, по делу.
Миша с первым экземпляром прошёл в комнату и положил газету на край своего стола.
Через несколько дней после выхода номера Миша открыл в общем почтовом ящике редакционную цепочку. В нижнем процитированном сообщении посредник пересылал автору плохой скан вышедшей полосы. Выше стоял короткий ответ автора на редакционный адрес: «Эта редакция не была согласована; абзац был обязательным условием».
После этого Миша стал искать сетевые копии и упоминания номера. На новой странице алматинского ресурса стоял полный вариант текста со спокойным заголовком, восстановленным фрагментом от «Общий язык…» и датированной рамкой автора.
Миша открыл синюю тетрадь учёта публикаций номера, нашёл строку с именем автора и напротив записи о выходе вывел синей шариковой ручкой: снять невозможно.