У песочницы сидел на корточках соседский мальчик и чертил палкой по земле.
— А с кем я теперь буду играть? — спросил Миша.
— С Азаматом, с Сашей Корейцем, — сказал мальчик, не поднимая головы.
— А вдруг они тоже уедут.
— Азамат точно не уедет.
Миша переступил край светлого прямоугольника, оставшегося на полу от дверного коврика. На паркете вокруг прямоугольника был серый налёт, а доски внутри сохранили жёлтый лак и гладкие стыки. С окон сняли шторы, и свет падал на паркет прямо и жёстко.
В зале было пыльно. Сервант стоял с раздвинутыми стеклянными дверцами; на средних полках, где раньше стояли синие фужеры с золотыми ободками, осталось лишь несколько круглых следов. Сами фужеры обернули газетой и сложили на обеденном столе.
На углу серванта скотч придерживал квадратный листок из тетради в клетку. На нём синими чернилами стояла фамилия «Каршигин». На кресле у окна висела такая же бумажка с надписью «Ниязовы». На большом диване листок держался на английской булавке, воткнутой в ткань.
Мужчины в коридоре поднимали фанерный шкаф. Они спорили, пройдёт ли угол через дверной косяк, и двигали дерево по доскам с длинным скрежетом. Мать Вити стояла у подоконника и стягивала коробку бечёвкой. Ногу она упёрла в край картона, бечёвка резала ей пальцы через тряпку.
Витя сидел на корточках в углу у балкона. Взрослые ходили мимо, задевая его полами курток. Он перебирал коробки из-под обуви, складывал в них деревянные кубики с выжженными буквами и пластмассовый самосвал без задних колёс. Взрослые наклеивали листки с фамилиями, решали, кто унесёт швейную машину и куда поставить круглый стол с резной ножкой. Вите не разрешали трогать тетрадные бумажки и не спрашивали его про кубики или самосвал.
Но про одну вещь отец Вити сказал громко из коридора, не поворачивая головы от чемодана:
— Альбом возьми в руки или отдай, в чемодан не положу.
Это был большой альбом в твёрдом зелёном переплёте. На обложке золотой краской отпечаталась башня с острым шпилем. Внутри держались шесть листов из толстого серого картона. На каждом листе были прозрачные пергаминовые полоски, приклеенные к картону нижним и боковыми краями. За ними держались марки.
Витя поднялся с корточек и подошёл к Мише. Он держал альбом обеими руками за края, как держат поднос с горячей чашкой. Альбом весил ощутимо для своего размера, переплёт пружинил под пальцами.
Витя протянул его Мише и сказал:
— Мне это не влезает.
Чемоданы в коридоре уже закрыли и стянули широкими кожаными ремнями, и места для зелёной книжки действительно не оставалось.
Миша взял альбом и прижал переплёт к животу. Выпуклая башня цеплялась за нитки на его рубашке. Картонные страницы пахли сухим клеем и калькой. За прозрачными полосками блестели зубчатые края: там ровными рядами лежали красные корабли, жёлтые бабочки, зелёный паровоз и синий вертолёт над горами.
Миша раскрыл альбом на третьей странице. Там, во втором ряду, была прямоугольная марка с красным парусником на синей воде. У неё были мелкие ровные зубцы, краска на поверхности поблёскивала.
Он зажал марку двумя пальцами за угол и потянул вверх.
— Я только эту возьму, — сказал Миша. — До возвращения.
Отдать весь альбом означало согласиться, что Витя уезжает насовсем. Если же у Миши останется одна марка, у них сохранится уговор, и Витя вернётся, чтобы забрать её.
Пергаминовая полоска на странице держала бумажный край. Один зубец зацепился за её помутневший верх. Миша дёрнул марку сильнее. Раздался сухой треск: тонкая полоска надорвалась от верхнего края вниз. Марка освободилась и осталась в пальцах Миши, но пергамин на картоне отвис рваным язычком.
Витя посмотрел на порванную страницу. Лицо его потемнело. Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели.
— Я тебе весь дал, — сказал он.
Миша протянул альбом с рваной страницей обратно:
— Тогда забери.
Витя не тронул переплёт руками. Он отступил на шаг к стене, где стояла коробка с кубиками.
— Не надо, — сказал Витя. — Ты его порвал.
Альбом остался у Миши. Они стояли друг против друга у серванта со снятыми дверцами. Витя повернулся спиной и снова стал складывать кубики в коробку из-под обуви. Миша сунул марку в карман шорт, положил альбом на пол, и пошёл к выходу.
На следующее утро Миша пришёл во второй подъезд сразу после завтрака.
Дверь квартиры на втором этаже была заперта. Миша потянул за ручку — замок держал крепко, из щели не пахло больше ни пылью, ни сухой газетой. Никаких звуков изнутри не доносилось. В щель у порога виднелся лишь голый линолеум прихожей: там не осталось ни коробок, ни бечёвы, ни старых ботинок.
Миша спустился на первый этаж к серым почтовым ящикам. На ящике номер четырнадцать под прямоугольной пластинкой из прозрачного пластика лежал бумажный листок. На нём от руки чёрными чернилами стояла фамилия «Краузе».
Миша вынул из кармана шорт марку с красным парусником. Пока она лежала в кармане, её угол помялся, а один зубчик согнулся пополам.
Он расправил марку на ладони. Раз фамилия Вити висела на ящике под прозрачным пластиком, значит, ящик по-прежнему принадлежал его семье. Каждая бумага, упавшая в узкую горизонтальную щель, попадала тем, чья фамилия стояла под пластинкой. Почтальон всегда смотрел на фамилию и опускал письмо внутрь — Миша видел это каждый день.
Он поднёс марку к щели. Марка была лёгкой и не падала сама; он протолкнул её пальцем глубоко внутрь, пока подушечка не упёрлась в холодное железо. Марка упала на дно пустого металлического ящика с сухим щелчком.
Миша вынул палец и провёл ладонью по пластинке с фамилией. Посылка оказалась на месте. Теперь марка лежала внутри и ждала, когда они откроют дверцу.
Через три недели Миша снова зашёл во второй подъезд.
На ящике номер четырнадцать больше не было фамилии «Краузе». Под прозрачной пластинкой белела новая бумажка, на которой шариковой ручкой было написано «Сергеевы».
Женщина из четырнадцатой квартиры открыла ящик своим ключом. Она выгребла оттуда старые рекламные листки, помятую газету и маленький бумажный прямоугольник с зубчатыми краями. Сжав всё это в кулаке, женщина бросила бумагу в деревянное ведро дворника с опилками.
Миша смотрел, как ведро уплывает к выходу из подъезда.
Вечером мать мыла посуду на кухне. Миша спросил:
— Если фамилия ещё там, письмо считается их?
Мать не повернулась к нему. Она шумела водой в раковине, смывала мыльную пену с тарелок и ответила:
— Иди чисти зубы, Миша, поздно уже.
В декабре Миша положил тетрадь в синей обложке на письменный стол. Уголок обложки загнулся вверх, и он прижал его ладонью, чтобы сгиб разгладился. Лампа под тёмно-зелёным абажуром грела лоб и пальцы. От разворота пахло краской, стружкой и сухим картоном. На столе рядом стоял стаканчик с двумя карандашами и деревянной линейкой.
Он взял фиолетовую ручку с прозрачным корпусом. Стержень был виден насквозь, паста доходила до половины. Миша упёрся локтями в столешницу, высунул кончик языка и вывел на первой строке: «19 декабря».
За окном шёл вечерний снег. Дворник ритмично скрёб широкой лопатой по асфальту. В коридоре стояли его зимние сапоги, на линолеум стекала серая лужа.
Кончик ручки цеплял шершавую бумагу, фиолетовые буквы выходили разной величины. Заглавная «Д» поднялась на две строки вверх, а «в» завалилась набок. Миша нажал сильнее, и шарик на конце стержня оставил на бумаге жирную фиолетовую точку.
Он стал писать про свой день. Утром он ел манную кашу с тонкими комками и выпил тёплый чай с ржаным сухарём. На кухне закипела каструля, и крышка подпрыгивала и звенела. Мама кричала и плакала. Потом она вытерла кухонный стол сырой тряпкой и ушла в спальню. На обед он сам намазал хлеб маслом и посыпал сахаром.
В слове «каструля» он написал «у» вместо «ю». Миша посмотрел на строчку, провёл по ней подушечкой пальца, но стирать не стал. Резать бумагу лезвием мама строго запрещала, а резинкой чернила размазывались в грязную кляксу. Он закрутил колпачок на ручке, закрыл тетрадь и положил её на верхнюю полку под стопку школьных учебников.
На следующий день, вечером в пятницу, Миша снова достал синюю тетрадь. Он развернул её на странице с девятнадцатым декабря.
Посередине третьей строки была красная паста. В слове «каструля» буква «у» была аккуратно перечёркнута тонкой прямой чертой, а сверху стояла красная «ю» с круглым брюшком. На широких полях против этой строки стояла птичка — привычный мамин значок с длинным правым хвостом, какой она всегда ставила в школьных тетрадях.
Миша провёл пальцем по красной букве. Чернила высохли и не оставили следа на коже. Мама открывала его тетрадь, листала страницы и проверяла, как он пишет. Она увидела ошибку, взяла свою красную ручку и поставила правильную букву.
Миша поднёс страницу ближе к носу. От красной пасты пахло спиртом и бумагой, как от маминого письменного стола в большой комнате. Порядок в тетради был восстановлен. Строчка стала ровной и понятной. Миша улыбнулся, вывел на следующей строке новую дату — «20 декабря» — и стал писать дальше.