Штемпель гулко опустился на девятую страницу книги, оставляя фиолетовый оттиск поверх библиотечного знака. Корнев стоял у края стола в подсобке, вытирая ветошью подтёки с резиновой оснастки. Рядом Геннадий затягивал узлы на высоких стопках массовой прозы. Жесткая нить с хрустом врезалась в картонные переплёты, фиксируя блоки. Бесконечность этой монотонной работы выматывала не меньше самого веса: каждая стопка требовала одинаковых, выверенных движений, от которых к вечеру немели плечи. Рузалия сверяла номера с развёрнутым актом и отмечала каждую позицию карандашом.
За день через подсобку прошли сотни томов: многотомные собрания сочинений и тонкие брошюры прошлых десятилетий. Корнев перехватывал очередную готовую пачку, тяжело отрывал её от стола — вес каждый раз оказывался плотным, тянущим руки вниз, — и нёс в вестибюль. Там вдоль стен выстроились столы для воскресной раздачи. Шпагат оставлял красные полосы на его ладонях. Сухая бумажная пыль оседала в горле, и Корнев то и дело ходил к умывальнику в углу пить воду прямо из-под крана. Уложив последнюю стопку, он выпрямил спину, чувствуя напряжение в пояснице, и вытер лоб рукавом рубашки.
Геннадий прижал к двери лист бумаги и разгладил его ребром ладони. Там от руки числилось объявление о бесплатной раздаче списанной литературы. Рузалия повернула ключ в замке шкафа, убрала акты и выключила свет.
Освобождение хранилища отмечали в кафе в нескольких кварталах от библиотеки. На столе между тарелками с пловом стояли бутылка водки и нетронутый торт. Рузалия посмотрела на загоревшийся экран телефона. Официант упаковал кусок торта в пластиковый контейнер, Рузалия опустила контейнер в сумку и вышла на улицу к приехавшему сыну. Геннадий заказал ещё одну бутылку, а двое молодых сотрудников предложили продолжить вечер через дорогу.
Геннадий, Корнев и двое сотрудников абонемента спустились в подвальный бар с караоке. Рядом выкрикивали в фонящий микрофон слова эстрадной песни. Один из молодых сказал: «Хорошо, что фонды от макулатуры спасли». Корнев поднял глаза. Геннадий встретился с ним взглядом, размял ноющее плечо, поднял стакан и кивнул молодым. Корнев сидел с краю и молча опустошал рюмки.
К полуночи свет в подвале стал казаться Корневу слишком ярким, музыка — тяжёлой. Корнев расплатился за всех у стойки, остальные перевели ему свои доли. Они забрали куртки и вышли на улицу.
На улице был не то лёгкий туман, не то тяжёлый смог. Геннадий полез в шуршащий пакет из «Магнума» и извлёк литровую банку домашних солений. Мутный рассол с чесноком плеснулся о стекло. Следом он достал из глубокого кармана куртки отдельный тонкий пакет. Он просунул тяжёлую банку внутрь, стянул края полиэтилена и завязал крепкий двойной узел прямо вокруг горлышка, проверил надёжность петли, и молча протянул Корневу:
— Только Рузалии сразу отдай, а то опять всё молодёжь съест.
Корнев принял банку двумя руками. Стекло отдавало холодом в ладони. Молодёжь направилась вверх по улице, Геннадий коротко кивнул и пошёл вниз по речке, а Корнев остался на тротуаре.
Последний троллейбус ушёл. Один из молодых предлагал вызвать такси на двоих, но Корнев отказался: до его дома через парк было двадцать минут пешком. Он пошёл по пустой аллее. Дорога давалась неожиданно тяжело. Банка оттягивала руки, и он перекладывал её из правой ладони в левую. Мокрые дубовые листья липли к подошвам ботинок.
В глубине парка земля под ногами накренилась. По спине под рубашкой проступил холодный пот. В висках застучало, колени остекленели. Он свернул на газон, чтобы не упасть на дорожке. Пять минут переждать, и он дойдёт.
Он поставил банку на мокрую траву между ботинками. Снял кожанку, свернул её в валик и лёг на бок, подложив куртку под щёку. Роса быстро пропитала одежду.
Солнце било прямо в лицо, когда Корнев проснулся. Брюки и свитер отсырели, мышцы болезненно затекли. От земли пахло прелой листвой и глиной.
Из-за кустов выбежал крупный пёс. Он обнюхал банку, шумно втягивая носом воздух, подошёл вплотную и влажно, тяжело лизнул Корнева в небритую щёку. Корнев поморщился и неловко замахнулся отсыревшим рукавом свитера:
— Пошел… Пошел отсюда.
Пёс отступил на шаг, потоптался на мокрой траве и снова подался вперёд. Он заслонил солнце и лизнул Корнева второй раз. Корнев посмотрел на морду над собой и засмеялся.
— Отойди, ты загораживаешь мне солнце.
Пёс покрутил ушами, прислушиваясь. В глубине парковой аллеи раздался резкий оклик невидимого хозяина:
— Лёва! Лёва, ко мне!
Пёс побежал на зов. Корнев перевернулся на спину, щурясь от снова ударившего в лицо света.
Корнев успел дойти до дома незадолго до раздачи. Он умылся, переоделся в сухие брюки и свежую рубашку и пришёл в библиотеку за полчаса до открытия дверей — бледный, с затёкшей шеей. Банка осталась целой, хотя дно пакета намокло от рассола и пахло чесноком. В подсобке Рузалия накрывала общий стол. Она посмотрела на лицо Корнева, затем на пакет в его руках:
— Ну хоть банку донёс.
Геннадий достал чайный пакетик из кармана, оглянулся и спросил:
— Рассол-то не вытек?
Корнев поставил банку на стол. Рузалия сняла мокрый пакет, с громким хлопком открутила тугую жестяную крышку, запустила пальцы в рассол, достала несколько сморщенных огурцов и нарезала их крупными кружочками прямо на расстеленной газете. Геннадий пододвинул нарезанный ржаной хлеб, и они стали молча есть, подцепляя холодные огурцы к хлебу пальцами.
В полдень двери открыли. Очередь двигалась вдоль сдвинутых столов. Одни вчитывались в аннотации и искали конкретных авторов; другие, не раскрывая книг, сгребали стопки в сумки; третьи открывали тома наугад, пролистывали несколько страниц и откладывали выбранное. Корнев стоял у центральной колонны: выдавал пустые пакеты, сдвигал пачки журналов, собирал упавшие брошюры и приносил новые стопки из коридора. Голова трещала от каждого резкого звука.
За столом в подсобке доедали молодые. Банку с остатками мутного рассола отставили на подоконник.
У торцевого стеллажа остановились двое подвыпивших постоянных посетителей. Один, прижимая к груди два тома, кивнул на одинокую книгу в редеющей стопке:
— Видишь, эту никто не берёт. Она от этого хуже стала?
Второй мужчина с пустым рюкзаком на плече шагнул ближе. Он взял книгу, стукнул обрезом о ладонь и пролистал.
— Не стала. Так хорошая и сгниёт.
— Значит, дело не в книге.
Мужчина положил её точно туда, откуда взял.
— А сгниёт книга.
Сзади спросили:
— Мужчины, брать будете?
Они сдвинулись к торцу стеллажа, пропуская очередь. Корнев подтянул к себе поддон. На шнурке держалась сухая травинка. Он снял её двумя пальцами и уронил под стол.